"Иностранец" #24, 1999 г.

Валерия Новодворская

Из нашей литературы шубы не сошьешь

На этом месте холеные и никчемные ручки эстетствующего бомонда тянутся к топору: "Как можно? Шить презренную шубу из столь высокой материи?" "Не для житейского волненья, не для корысти, не для битв, мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв".

Политический бомонд тоже Пушкина читает исключительно в канун юбилеев, отравившись предварительно бациллоносительской водой из очередного лужковско-церетелиевского фонтана (сдается мне, что кастальские ключи бьют совсем в других местах). Поэтому пушкинисту Степашину так и хотелось воскликнуть: "Друзья мои! Прекрасен наш союз!", - обращаясь к правительству и президентской администрации. Мэру Москвы, конечно, больше подошла бы "Ода к вольности", с тех пор как он пошел на Кремль крестовым походом (хотя Наполеон в смысле русского патриотизма несколько сомнителен). Итак, про себя мэр явно декламировал: "Хочу воспеть свободу миру, на тронах поразить порок..." Ну и там дальше: "Питомцы ветреной судьбы, тираны мира, трепещите!" Правда, москвичи могут ответить Юрию Михайловичу: "Нет, не пошла Москва моя к нему с повинной головою!"

Григорий Явлинский вспоминал свое любимое: "Увы! Куда ни брошу взор, везде бичи, везде железы" - остатки литературного импичмента, который "Яблоко" уготовило для президента за то, что он не соответствует имиджу царя Соломона во славе его (а Навуходоносора они не хотят?). Даже сам президент глубокой ночью, запершись в своей угрюмой келье, в 2 часа читал Пушкина. Спорю, что читал он "Бориса Годунова", и даже могу сказать что: "Но черни власть живая ненавистна, они любить умеют только мертвых".

Несколько одичавшая от необычных занятий государственная власть по простоте своей приняла пушкинскую иронию за чистую монету. Это суммарно. Поэтому все так страшно обрадовались. Пусть Пушкин объясняется и с НАТО, и с МВФ, и с проголодавшимся народом. Раз уж "Пушкин - наше все". Видимо, и налоги у Починка Пушкин будет платить. Что ему стоит?

Извлеченная из творений Александра Сергеевича экономическая программа властей предержащих выглядела куда привлекательнее тэтчеристики и рейганомики, к которым обычно прибегают, когда не хотят больше валять дурака (и еще следует посыпать все гайдаристикой переходного периода). Прочь, значит, житейское волнение, корысть, битвы, давайте вдохновимся и сладко помолимся.

Именно это нам и предложили.

Оказывается, наша беда была в том, что мы слишком много возились с экономикой, забыв о священном наследии предков. Молодые люди предались у нас зарабатыванию денег, что, с точки зрения властей, предосудительно. Зато теперь у нас все пойдет на лад. Будем читать "Евгения Онегина" про "трюфли, роскошь юных лет и ростбиф окровавленный меж сыром лимбургским живым и ананасом золотым". И будем сыты. А насчет шубы - зачем она, если у Онегина "морозной пылью серебрится его бобровый воротник"? Так что, пожалуй, в следующий раз мировое сообщество на вопрос, кто виноват в том, что в России не идут реформы, ответит: "Пушкин виноват".

Вот ведь подлость какая! Пушкин был абсолютно нормальным человеком с прекрасным чувством юмора, с любовью к комфорту и роскоши, но денег ему всю жизнь не хватало, поэтому цену им он прекрасно знал. В Российской империи в 20-30-х годах ХIX века к капитализму было ближе, чем у нас с вами. Без денег ничего не давали. Закрытых распределителей не было, партмаксимума тоже. А деньги КПСС в те времена никто не искал. Поэтому поэт судил здраво: "Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать". И устрицы, и "горячий жир котлет", и "вдовы Клико или Моэта благословенное вино" появлялось на столах именно благодаря тому, что в стране кто-то работал. Хотя бы крепостные крестьяне.

У нас же и этого нет. Фермеров затравили красным плащом коммунистических матадоров, а крепостные крестьяне (колхозно-совхозные то есть) в последний раз что-то производили в книгах Федора Абрамова "Две зимы и три лета", а также "Братья и сестры". Дело было в конце сороковых, и то я у изголовья не стояла.

И возникает вполне резонный вопрос: что такое наша русская литература? Заменяет ли она шубу и харч, или это очередной большевистский бред (уже вроде бы и большевиков в правительстве нет!) на тему "Быть или иметь?". привет всем от Эриха Фромма, имевшего нечто против "гуляш-коммунизма", шашлык-коммунизма, люля-кебаб коммунизма. Все остальное писателя устраивало: ГУЛАГ, казни, пытки, депортации, разруха, нищета, не устраивал только гуляш. Мне почему-то кажется, что Фромм был всегда сыт, в отличие от несчастных жертв социализма. Отсюда и ненависть к гуляшу.

Я не могу себе представить аналогичные выступления на юбилее Шекспира или Гете, Гюго или Кобо Абэ, даже Маркеса, хотя он из не очень сытой страны. Не говоря уже о Фолкнере, Хэмингуэе, Сэллинджере. Встает, значит, Клинтон (или Ширак, или Шредер) и говорит, что американцы слишком много занимались экономикой, а тинэйджеры занимаются зарабатыванием денег. Не могу себе представить этот сюр. В цивилизованном государстве есть место для всего: и для игрищ и забав, и для труда. Лавочники, книгопродавцы, поэты, министры, крестьяне, ремесленники вносят свою лепту - кто славную, кто скромную. А если поэты и ворчат порой и рассуждают про филистеров, то это уж такое у них, у поэтов, ремесло. Но если министры потребуют, чтобы все граждане переключились на сочинение стихов, то данное государство окажется в той же группе "Я" (последняя буква алфавита), где и мы успешно пребываем.

Во-первых, мне представляется мифом, и мифом очень вредным, то, что якобы литература Запада слабее и хуже нашей, и если бы мы не поделились с ними по бартеру своей собственной (Толстым, Достоевским, Гаршиным), то Запад бы "погряз в болоте бездуховности". Литература Запада великолепна и широка: от Хемингуэя, ясного, морозного, мощного викинга войн и морей, до психопатологии изломанной Фланнери О'Коннор, глубокой и мрачной, как сразу три Парки. Это американский Достоевский, если хотите. Вместе с Сэллинджером и англичанкой Сьюзен Хилл. А Музиль, Кафка, Гессе? А Фолкнер и Рэй Бредбери? А Клиффорд Саймак и Сартр с Ануем и Камю?

Культура Запада - не блокбастер из Голливуда, а залитая солнцем великолепная библиотека, с фонотекой, с видеокассетами, с Оксфордским словарем и Ларуссом, с шедеврами "Фэнтези" и детективами в бумажных обложках. И все расставлено по местам и доступно каждому. Но делу - время, потехе - час. И поэтому из дикого континента, увитого виноградом и усеянного индейцами, творческая воля американского народа создала Диснейленд для взрослых, бесчисленные города, заповедники, национальные парки, сталактиты небоскребов, дивные мосты и хайвэи, автострады через весь континент, сверкающие машины по крайней мере по одной для каждого, горы отличных вещей на все кошельки и (на основе неустанного труда) - Promised Land изобилия.

Американские театрики Бродвея, их Гарвард, их Гринвич-виллидж, их "Оскары" и Голливуд, их классики и развлечения - плод могучего дерева, его нежный цвет, а внизу - мощный ствол и несокрушимые корни: гражданское общество, Закон, суды, армия, индустрия, уровень жизни.

Не говоря уже о древних европейских городах, где тысячелетние улицы пахнут пеплом и корицей, где на каждом шагу - яхонты и перлы древних культур. Но, кстати, эти страны входят в ЕС, и они тоже чистые, умытые, нарядные, успешные, а самая бедная из них (вроде Турции или Греции) - для нас недостижимая мечта, королевский бал, а мы стоим, как Золушка, в стоптанных башмаках. Золушка без феи и принца.

Хотя, положим, Золушка - это вообще не наша словесность. Может быть, история наказует Россию именно за то, что она - не Золушка. Золушка работала, как папа Карло, мыла, чистила, скребла, перебирала мешки проса с золой... Притча о золушке - притча о вознагражденной добродетели, притча о награде за труд, о воздаянии за заслуги и о посрамлении порока, лжи, праздности и... номенклатуры. В рамках сказки Золушка была явным разночинцем, а ее мачеха и сестры - номенклатурой двора.

У нас вместо Золушки - Ершов с его коньком-Горбунком. При чем здесь Пушкин? Пушкин - инородное тело нашей литературы, он европеец, западник. Его царство не от мира сего. Наши корни ищите подале. В прострации Илюши Муромца, способного 30 лет просидеть сиднем на печи. В награде за дурость и бестолковость, полученной Иваном за чужой счет, по блату, по протекции Конька-Горбунка.

В сущности Конек и Иван в сказке выступают безжалостными интриганами, почище Макиавелли. Нравы Кремля, опричников и Белого дома на Пресне. Они варят в котле бедного царя, чтобы обманом получить царевну и царство. Опять-таки без чуда с Иваном не обходится. Этот дебил-замухрышка вынужден прогуляться в котел, потому что в своем естественном виде он не может никому быть представлен (ни по одежде, ни по уму). Итак, чудо, незаслуженное, обидное чудо - обидное для трудяг и умников, желанное для дураков и лодырей.

В основе русской литературы лежит миф о незаслуженном чуде: ужасные истории со щукой Емели, с ходячей печкой, с ковром-самолетом, сапогами-скороходами и еще скатетрью-самобранкой. Вот это решение Продовольственной программы!

Пушкин - не российский литератор. У него старик и старуха получают воздаяние за злоупотребление незаслуженным чудом золотой рыбки - свое разбитое корыто. С этим корытом мы еще встретимся.

Добравшись до действительно великой литературы, мы испытываем настоящий шок: ей не на чем держаться, она - как парящий в воздухе золотой конек с несуществующей крыши. Нет для нее ни библиотек, ни грамотности, ни Просвещения, ни гражданского общества, ни элементарной сытости и комфорта. Так и вижу, как в одном из рассказов Катаева, в 20-е годы, посреди ужасов гражданской войны сидит в убогой муниципальной комнате голодный поэт и читает Апулея в подлиннике. Зачем?! Есть пещерная архитектура, а есть пещерная литература. Не по уровню - по среде обитания. Мы жили в шалашах, землянках, палатках. На взводе, на котурнах.

Пушкин не вдавался в достоевщину не потому, что у него не хватало мастерства и опыта. Просто ему это было противно. Пушкин всю дорогу пытался из этой казарменно-балаганной страны выбраться. Он предчувствовал, что ему тоже придется выступать в лагерной самодеятельности: "О чем шумите вы, народные витии?", "Полтава", разные там стансы царю: "Его я просто полюбил".

Кстати, кто уж очень хочет делать свою жизнь и жизнь своей страны с Александра Сергеевича, тому надо бы обратить внимание и на эти строки: "Он бодро, честно правит нами". Бодрое и честное правление - вот о чем мечтали все деловые люди, не исключая и поэтов, в этой стране. А Пушкин был явно из "новых русских поэтов".

Но власть или заснет и проспит вестернизацию и реформы, или проснется и давай то с Чечней воевать, то к боям югославского значения готовиться. Так что давайте уж соблюдать старинное правило: "В России никого нельзя будить".

В нашей литературе неуютно: она повествует о человеческой тщете и человеческом поражении. Здесь вы не найдете максим: "Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой!" Или поищите-ка в ней положительный пример - плеяду героев, преодолевших Белое безмолвие, таких, как Мелмьют Кид. Веселые и сильные люди Джека Лондона, их умные и верные собаки (у нас даже псы, вроде Белого Бима Черное Ухо, не выживают), мудрые и смелые Кожаные Чулки и Чингачгуки, непокоренные джентльмены Фолкнера, словом, большие люди в больших каньонах.

Английская литература, падающая гроздьями жасмина, звонкие трели жаворонков из французских эпических романов и пьес. Действие, сила, мужество, свобода, достойная гибель. А у нас? У них в кармане гвоздь, у них в квартире гость, у них водопровод, у них в квартире кошка родила вчера котят. А у нас что? Злокачественные мечтания, как бы увидеть небо в алмазах, а пока чаепития на террасах и флирт с мировым подтекстом.

Мы располагаем редкой и ценной литературой, на которой нельзя воспитывать юношество. Самой упаднической литературой в мире. Если у Камю есть один роман "Падение", то вся наша литература - вариации на эту тему. Герои Горького - "бывшие люди" или не люди вообще. Зачем пьет красавец и умелый пекарь Коновалов, зачем спивается сапожник Орлов, хороший, кстати, сапожник? Все они, горьковские герои, ведут себя и живут, как бомжи, и еще этим хвастаются. А автор им явно сочувствует. Единственный интеллигент с примерным поведением - Клим Самгин - решительно автору не нравится за то, что он обыкновенный человек. На баррикады не лезет, деньги зарабатывает, нормальный адвокат. Челкаш, конечно, перспективнее. Для Соколов и Буревестников.

Словом, если действительность не сдается, ее уничтожают. И вместо нее придумывают другую, соответствующую депрессии автора и его мизантропическому взгляду на мир.

Чехов сам признался в "Степи", что русский человек любит вспоминать, но не любит жить. А ведь чеховские герои часто занимаются полезным делом. Врачеванием, например. Но и это их не вводит в какие-то разумные рамки и границы. Или небо в алмазах, или стреляться, или топиться в мелкой речке, где воды по колено, или, наоборот, брать пистолет и в кого-то по-дилетантски стрелять.

И еще говорят, что Чехов - певец безвременья, то есть застоя. Лесков - застой, Чехов - застой, Гончаров - застой, Тургенев - застой, Салтыков-Щедрин - застой в квадрате. Вся история и все литературоведение - сплошной застой6 вплоть до Льва Толстого, мутного зеркала русской революции.

В одном из чеховских рассказов есть блестящая формула: "Привычка пить и жить зря". Чего стоит один герой "Палаты Ь 6", имевший образование, влияние, власть, но ничего этого не употребивший для облегчения жизни больных и душевно-расстроенных хроников, и в конце концов попавший в ту же камеру смертников, к сумасшедшим, исключительно по слабости характера, трусости и лени. Просто хочется посоветовать чеховским персонажам: "Укрепись молитвою, и не соотнеси конец аллеи липовой с концом всея Руси...". Впрочем, не помогло. липовые аллеи кончились примерно тогда же, когда и вся Русь.

Но хуже всего наши отношения сложились с Достоевским. Его игроки, безумные, но добродетельные князья, группы экстремистов, идейные убийцы-систематики, блаженные, беззаконные. При этом редкие лица полезных профессий типа Ганечки из "Идиота" подвергаются обструкции. Зачем они не хотят сжечь в камине десяток пачек денег?

Словом, русская литература - такая субстанция, что из нее шубы не сошьешь, направления развития не выберешь. Она - как прекрасные болотные огни, на вид вполне кондиционные, но ведущие в трясину, в глубокую топь. И мы бредем вдоль цепочки этих огней к последней бездне, наслаждаясь своей духовностью, а мир смотрит на это из лож.