"Иностранец" #11, 1999 г.

Валерия Новодворская

Возвращаться - плохая примета

Когда человечество расстается со своим прошлым, смеясь, это может означать одно из двух: либо это не его прошлое, либо это прошлое кануло и мхом поросло в какую-то доисторическую эпоху и нас касается не больше, чем порядок престолонаследия Немейского царя с озера в глухом лесу (которого надо было прикончить, чтобы занять его место) имеет отношение к смене первых лиц в английской конституционной монархии. Нет, человечество расстается со своим прошлым со скрежетом зубовным, в крови и слезах, на полях гражданских войн, и даже когда, казалось бы, все наладилось, и новехонькая жизнь сверкает и шелестит на авеню и стритах, еще долго на окраинах будут оставаться реликтовые помойки прошлого в виде маньяков, сектантов и разных диковинных экстремистских образований, от "Сендеро луминосо" до Клуба ветеранов КГБ.

Люстрации - это моральные и профессиональные проскрипции. Правда, римляне больше уважали личность и, несмотря на свои знаменитые фасции и апологетику парадного, блещущего шлемами и доспехами тоталитаризма, не усредняли и не укрупняли проблему, как мы, подвергавшие люстрации целые страты населения: сословия, семьи, классы. Римские проскрипции - это личные списки. По алфавиту. У Мария - свои. У Суллы - свои. Катилина, если бы успел, составил свои. И Марий, и Сулла думали, что, ликвидировав попавших в список, они сумеют обеспечить Риму пристойное будущее. Но вырезав "контриков" из своих списков, Марий, Сулла, оптиматы, популяры, деятели первого триумвирата, вроде Красса и Лепида (у нас, под северным небосклоном, триумвираты назывались путчами или переворотами, и за ними тоже реяли длинные бумажные списки, испещренные фамилиями из обихода гр. Толстого, что написал "Сон Попова": Шмидт, Шулаковы, Розенбах, Потанчиков, Гудим-Бодай-Корова, мадам Гриневич, Глазов, Рыбин, Штих, Бурдюк-Лишай, и пр.), обнаружили, что новой жизни как не было, так и нет, а есть только гора трупов, что, согласитесь, старо, как мир.

Один раз один нестандартный реформатор, Кай Юлий Цезарь, задумался над разумностью проскрипций и люстраций. И сделал то, чего ни до него, ни после него в античном мире никто не пытался сделать и даже сформулировать, разве что Перикл в локальных масштабах "афинской политии". Юлий Цезарь поступил не так, как от него ждали: он решил обойтись и без проскрипций, и без люстраций, и без V отдела КГБ, наряженного отыскивать и карать внутренних врагов. В сущности, он предвосхитил поступок Звиада Гамсахурдиа, простившего своих следователей, уже приготовившихся к аресту, и оставившего их работать в прокуратуре, и то, что сделали отцы-основатели США (founding fathers), когда первым же законом после окончания войны за независимость они защитили от преследований жизнь и собственность тех американцев, которые воевали на стороне Англии (то есть, в сущности, предателей).

Но то, что принесло свои демократические плоды в Америке, не помогло ни Грузии, ни Риму. Цезарь пытался спасти своего главного оппонента, Катона Младшего, или Утического (не от казни, казнь и не предполагалась, от самоубийства). В сущности, Цезарь уважал суровый республиканский Рим, давно почивший в бозе, и хотел перенести все лучшее, что в нем было, в современность. Он понимал, что Катон из тех, кто готов умереть "за Русь, за царя и за веру, хоть нет уже их никого". Окружить дом стражей, после первого удара кинжалом приказать перевязать Катона, не оставить ему оружия - это гуманист Кай Юлий мог. Но никак невозможно было помешать Катону разорвать руками рану, вырвав внутренности, а его жене Порции - запретить глотать раскаленные угли из очага.

Желая пощадить пленных сограждан, Цезарь запрещает убивать сдавшихся после битвы при Тапсе. Но солдаты Цезаря, уставшие от его гуманизма, вечно воскрешавшего врагов (потому что пощаженные в одном бою, как правило, снова брались за оружие против своего великодушного победителя), поправили командира и убили всех.

Люстрации и проскрипции пагубны, когда речь идет о мелких ставках: власти, победах, почестях, политических спорах. Только одна концепция оправдывает люстрации (и отчасти проскрипции, оформленные в духе века): великий переход от безумного и жестокого порядка вещей к разумному и человечному, или сохранение разума и человечности "против падения тьмы". Таких потребностей античный мир не знал, и поэтому Цезарь предлагал античную гордыню и честь помножить на рацио и гуманизм нашего времени. Великий проект не удался, и все пошло прахом, как и положено на закате цивилизации.

Цезарь дал римское гражданство всем провинциалам, отменил пытку, просыпал споры цивилизации над Галлией. Ни Британия, ни Франция не стали бы европейскими демократиями без целой тучи этих причудливых спор: легионеров, акведуков, римских "челноков", смешанных кельтско-римских браков и законов Рима, протянутых менее цивилизованным народам на острие короткого римского меча. Собственно, Верценгеторикса, галльского Басаева, покарали смертью не за политические взгляды, которых, скорее всего, у него не было, а за национально-освободительную борьбу против прогресса. И этому Цезарь не препятствовал. Он не любил партизан, бьющихся за право жить в лесах, спать в шалашах, не имея ни письменности, ни сената, ни мраморных дворцов. Но исключая люстрации и проскрипции граждан Рима (а позже - италиков, а позже - Империи), Цезарь мог бы, пожалуй, изменить ход истории.

Проскрипции партий рождают эмигрантов и страх, рабский страх оставшихся, а ведь гражданин - это тот, кто не способен испытывать страх на Форуме, в курии, в Сенате. Люстрации партий порождают целые группы людей, которые не участвуют в общественной жизни и плюют на данное государство.

Кассий и Брут хотели убить незнакомое и неприятное будущее. Им казалось, что Цезарь - это дверь в него. Но Цезарь был как раз закрытой дверью. После мартовских Ид в распахнутые двери вошел Октавиан Август и учредил нормальный авторитаризм с проскрипциями и казнями. Даже Марк Туллий Цицерон не был пощажен.

Цезарь пытался укрепить основы гражданского общества, его наследники и постепенно растущий аппарат администрации принцепса подрывали эти основы жестокостью и несправедливостью. Страх и коррупция явились в ответ. И пошло-поехало. Сначала проскрипции были направлены против христиан, потом, с константиновых времен - против язычников. И кончилось это так, как всегда кончается: пришел серенький волчок и ухватил за бочок, то есть решил проблему. Бывшие варвары, германские племена, хрустнули скорлупкой Рима, в которой давно уже не осталось твердого гражданского ядра.

Такой же печальный опыт имеет грузинское государство, но здесь даже варваров нет в утешение, если не считать варварами советский десант, лишивший Гамсахурдиа победы над Джабой Иоселиани, и самих грузин-мхедрионцев, ставших на сторону Шеварнадзе. Это как раз тот случай, когда цена победы над прошлым - грубый и видимый, глубокий и широкий ров, который невозможно засыпать.

К сожалению, этот ров чаще всего заполняется трупами побежденных, если контраст между прошлым и будущим слишком велик. Аугусто Пиночет и генерал Франко, люди без нервов и комплексов, профессиональные солдаты, психологически прочные, уплатили эту страшную цену. На эту сумму репрессий, пыток, расстрелов и тотального контроля сегодня функционируют испанская и чилийская демократии. Не только деньги не пахнут - не пахнет и жизнь, даже если она куплена ценой крови. Звиад Гамсахурдиа, ученый, писатель и диссидент, тоже знал цену. Но не захотел ее уплатить. В результате Грузия погрузилась в кровавый кошмар, может быть, навсегда. Скупой платит дважды.

В США уже на заре XIX века глупо было преследовать джентльменов, не видевших особой выгоды в мятеже против очень далекой метрополии. Их сомнения привели к участию в войне на стороне английских войск. Но когда отгремели последние залпы, вступили в действие парламентские механизмы, уже наработанные ассамблеями штатов. Здесь войну заменила дискуссия, обсуждение на сессии. Поправки, правда, вносили англичане. Англичан было трудно воспринимать, как врагов. В конце концов, общая политическая культура, язык, общие воспоминания, общая Великая Хартия Вольностей, с которой все и началось... Спор выиграло большинство американцев, а англичане с их американскими сторонниками проиграли. Парламентская этика американцев требовала широко улыбнуться и подать руку побежденным.

Решение большинства незыблемо в политической процедуре; но меньшинство сохраняет свои права на сожаление и устный протест (свободно, но без оружия). Здесь люстрации и проскрипции могли бы погубить все. Дальше сторонникам федерализма пришлось бы сажать в тюрьму его противников. Политический процесс Аарона Бэрра, стыдливо прерванный, имел бы массу аналогов. Миссурийский компромисс никогда бы не был заключен... Юная американская демократия оказалась бы надорванной именно тогда, когда регенерирующие механизмы еще не заработали.

Гений Джефферсона и Вашингтона, Мэдисона и Патрика Генри сказался еще и в том, что они подавили естественное чувство возмущения и дали спокойно жить политическим раскольникам. А раскольники скоро успокоились и вошли во вкус - никакие партии с программой обратного присоединения с британской короне не возникали. В сущности, политическая мудрость как раз в том и состоит, чтобы твердо и хладнокровно определить меру и жесткость средств, необходимых для спасения. А раз решив, иметь мужество довести дело до конца.

Впрочем, США два раза проводили люстрации: после войны Севера и Юга в 1865 году и в начале 50-х годов против коммунистов. В 1865 году лишали избирательных прав офицеров армии южан, бывших рабовладельцев. Это было глупо и лживо: ведь Север согласился на существование рабства по миссурийскому компромиссу. Северяне-администраторы убрались восвояси, ненавидимые всеми; южане-бывшие плантаторы прошли на выборах; южане до сих пор помнят эсэсовские рейды Шермана и оккупационный период Реконструкции. Все это дало массу эксцессов, вплоть до ку-клукс-клана, расовой ненависти, судов Линча, и скромный пример тому: "Убить пересмешника" Харпер Ли с несчастным Томом, осужденным за изнасилование только потому, что он негр. С люстрациями не шутят.

Поверхностные, косметические люстрации (потемкинская деревня, суррогат) были проведены в Испании 30-50 годов, в Чили после начала 70-х, в США при сенатской комиссии Маккарти и в Германии после поражения 1945 года. "Ничего себе суррогат!" - скажете вы мне. Сотни тысяч убитых, пытки, расстрелы, даже в США - уйма обиженных и казненные супруги Розенберг. Суррогат - буду настаивать я. Потому что не было покаяния, "хороших слез", а были страх, покорность и месть. Чилийцы до сих пор ставят фильмы-пасквили про Пиночета, половина страны готова его защищать, какая-то часть шляется по миру и жалуется на него испанцам и англичанам. Потомки франкистов ненавидят потомков республиканцев. Дабы не вызвать столкновения, франкистский режим называют в прессе просто "режимом". Братья Кеннеди прикрыли комиссию Маккарти, а сегодня выплачиваются компенсации тем литераторам и артистам Голливуда, которые подверглись люстрациям в 50-е годы.

Никто ничего не понял. Все остались при своей правде и своих заблуждениях. Дочь Альенде ведь до сих пор настаивает на правоте своего отца (так же, как внук Хрущева, отпрыск Берии, внуки Сталина и Брежнева). Хоть кол на голове теши.

Может быть, самое поразительное свидетельство суррогатных люстраций - это роман Белля "Глазами клоуна". Повесили лидеров и тех, кто засветился: некая современная децимация, когда за грехи полка казнят каждого десятого. А немецкий народ, от которого так тошнит молодого Шнира и самого Белля? Он разделял с Гитлером преступления, но не разделил наказание. И отпетые, злобные обыватели, борцы с "жидовствующими янки", заклавшие в гитлерюгенд, в отряды смертников собственных детей, стали главами комитетов и ратуют за расовую терпимость. Они выучили новые слова и даже грамотно их говорят. Но им не стыдно, а то не лезли бы в комитеты.

Похоже, немецкий народ спасли рациональный подход к делу и воспоминания о разделе и союзнической авиации: если гитлеризм, антисемитизм и фашизм стоят так дорого, и не окупается свастика, то уж лучше производить "опели". Поэтому лицемерное отречение трусливых, нагадивших, пойманных за руку отцов стало искренним стилем жизни детей. Так спаслась Германия.

Чили и Испания спаслись технологией более жестокой: здесь люстрации обернулись проскрипциями для всех левых. Кто не успел бежать за границу, тот был ликвидирован физически. Без суда и следствия, конечно. Какой там суд! Vae victis! Горе побежденным! Ну что ж, это был для обеих стран единственный вариант. И никакие проклятия левых, правозащитников, историков и журналистов уже не изменят нормальную ситуацию ни в Испании, ни в Чили. Хотя никто ни в чем не каялся. Вместо покаяние была могила.

США пережили тяжелый период левого марша с минимальными жертвами. Сакко и Ванцетти и супруги Розенберг. Ну и штрафы там, аресты по мелочи. Сильная демократия не нуждается в лекарствах чилийско-испанского типа. Прилично вышли на сухое место и Венгрия с Польшей и Чехией. Их коммунисты, не дожидаясь худшего, сами перекрасились в нужные цвета. В Чехии коммунисты голосовали за Гавела! Люстрации там были косметические. А в Польше до сих пор не посажен Ярузельский. Есть национальный консенсус отказа от прошлого, обошлось и так.

Ну, а в нашем случае открылась бездна. Открылась 82 года назад, и зияет до сих пор. И каким аспирином ее лечить? И каким огнем выжигать такую язву, чтобы не спалить планету? Наследственное, генетическое зло. Внучата Павликов Морозовых правят бал. Поколения палачей, стукачей, трусов, кроликов. Поколения подлецов. Конечно, надо было попробовать проскрипции люстрационного типа. Все чекисты из КГБ. Все коммунисты от парторга и выше. Все стукачи (каждый третий) из всех списков. Все судьи и прокуроры, имевшие дело с диссидентами. Все врачи, пытавшие узников совести в Казани, Днепропетровске, Сычевке. Страшный суд. Но где сонмы ангелов, которые бы его осуществили? Где легионы Света? Кого могут отстранить кролики, 80 лет лизавшие пятки коммунистам и КГБ?

Здесь каждый должен был совершить над собой личную люстрацию: биться головой о стену, возненавидеть свой первый поцелуй, если он свершился при тоталитаризме.

До 1991 года - блок. Черная стена, закрывающая твое личное проклятое прошлое, твои куклы и детские игры, твою любовь и твои успехи в науке.

Нам была назначена такая цена. Мы ее не уплатили. Поэтому возвращаемся.

Возвращаться - плохая примета.