Демократический Выбор N12, 2002 г.

Валерия Новодворская

Ay, либералы!

В России в ее внеполитическом обиходе, на уровне гостиных, усадеб, Английского клуба, а после и московских кухонь, которые заменили несчастной интеллигенции и гостиную, и усадьбу, а заодно и Английский клуб, выработалось абсолютно нездоровое и превратное представление о либералах.

Предполагалось, что это существо благодушное, заспанное, в шлафроке, нетрудоспособное (в силу наличия постоянного дохода), трусоватое, не любящее никуда соваться. Манилов пополам с Обломовым. Вспоминается, что горе-диктатор от декабристов Трубецкой проспал Сенатскую площадь (и хорошо еще если проспал, а не струсил на нее выйти), что тургеневские либералы жили в основном в Париже, а участие в делах Отечества ограничивалось у них серебряной пепельницей в виде лаптя на столе.

Словом, по Марине Кудимовой, портретисту наших славных прототипов:

«Тайные общества — явные сроки. В планах республики крылся изъян. Жизнь завершит заговорщик в шлафроке,— ежели он не повешен, так пьян».

Деньги зарабатывать в этом народном представлении либералы Обломовы решительно не умеют. На это есть Штольцы.

Антитезой либералу в плане бытовом всегда был радикал: оборванный, голодный, нечесаный, с пистолетом и бомбой, в грязных сапогах. "Носят левольверты, я те говорю! Шлют они конверты батьке-царю. Ай-ну, держи бразды! Скубенты да жиды».

В плане же политическом по этому импринтингу либералам противостоят социал-демократы, эсдеки, "седые".

В пенсне, с марксистской брошюрой за пазухой, смелые, антиправительственные, звонкие, под красными флагами и на конспиративных квартирах. Эти представления и до Октябрьского переворота не соответствовали истине: в России — во-первых и на Западе — во вторых, а сегодня они даже противоположны реальности. Главный же ценитель этих категорий, народ, после недолгого омрачения 1905-го и 1917—1918 гг. выпал в осадок и решительно отверг и либералов, и радикалов, и эсдеков по формуле: «Возможно, народ кабак предпочтет и скажет, что на дух не надо нам ни Гегеля с Кантом, ни барышни с бантом, ни — паче — строения атома».

Поэтому займемся систематизацией Поэтому займемся систематизацией либералов, которые ныне попадаются редко, как жемчужины в раковинах, и столь же высоко ценятся (конечно, не президентской администрацией).

Родоначальником политического либерализма можно считать Перикла, в V веке до н.э.. во время своего неформального правления в Афинах причесавшего анархическую и популистскую, конформистски ориентировавшую афинян полисную свободу в достойное, гуманное, толерантное, твердое и разумное общественное устройство. Ведь либерализм от демократии отличается только качеством.

Демократия может принимать неквалифицированные решения (казнь Сократа, печатание лишних денег, высокий уравнительный налог, запрет на «оскорбление общественной нравственности»: ведь Анаксагора едва не казнили за то, что он не признавал Гелиоса— Солнце Богом, но лишь раскаленным шаром; спас его тот же Перикл). Либеральная демократия— никогда. Либеральная демократия— это не просто воля народа, это воля просвещенного народа, сознательно выбравшего свободу и готового нести издержки индивидуализма и отвечать за себя.

Первыми, кто идейно обосновал этот взгляд на мир, были Монтескье и Вольтер. Две единственно удачные и почти бескровные революции, нам известные, — во Фландрии 16-го века и в Америке 18-го — делались либералами, Вильгельмом Оранским и Вашингтоном, Джефферсоном, Мэдисоном, Патриком Генри. Так что хватало у либералов и твердости (американские джентльмены стояли под снарядами английских пушек, а фламандские дворяне и купцы не только сражались с испанцами, но и шли на костры инквизиции), и умения зарабатывать деньги, потому что за Вильгельмом Оранским и Вашингтоном шел именно средний класс или те, кто хотел попасть в его ряды: купцы, ремесленники, фермеры, адвокаты, литераторы, землевладельцы, хозяева мануфактур, офицеры — люди деятельные, честолюбивые, свободомыслящие, гордые, готовые отдать жизнь за правое дело.

Лафайет, Мирабо и их последователи— жирондисты были идеологами Французской революции. Эти либералы и оставили, собственно, все, что было в ней ценного: Декларацию прав человека и гражданина, Национальную Ассамблею, стихи Андре Шенье и картины Делакруа и Давида.

Якобинцам принадлежит лишь гильотина. Жирондисты были казнены почти поголовно именно потому, что не смирились с диктатурой.

В России теорию либерализма создавал Радищев. Его изречение: «Закон мой — воля есть моя» — это же манифест индивидуализма. А к политической практике его (либерализм) приложил Михаиле Лунин. Это он ответил Следственной Комиссии, что никогда не участвовал ни в заговорах, приличествующих лакеям, ни в мятежах, присущих толпе. С тех самых слов, с тех самых строк и инвектив в адрес Николая I (а ведь Лунин единственный боролся даже в Сибири, пошел в острог, писал прокламации в камере и был тайно убит по приказу все из того же Кремля) и пойдет эта традиция: оружие либералов — кампания гражданского неповиновения; газета и книга, а не кинжал; демонстрация, а не заговор; Конституция, а не Утопия. Мы можем гордиться сегодня Партией Народной Свободы, партией кадетов-конституционалистов. За Выборгский Манифест, который не пришлось бы нам переписать ("Не давать царю ни податей, ни рекрутов»), Милюков и его коллеги пошли в тюрьму. Февраль обязан им своим человеческим лицом, и именно они стали первыми жертвами большевиков среди политиков. Их «зачистили» насмерть еще до первого заседания Учредительного Собрания. И они боролись с большевиками в эмиграции (те, кто уцелел), они не возвращались с восторгом к сталинским сапогам, как монархисты Шульгин и Игнатьев или эсдек М.Горький. Рожденные свободными, либералами свободными шли на смерть.

Долгие и тяжкие советские десятилетия, одинаковые и давящие, как кирпичи, прошли без либерализма. Люди рождались в рабстве, и даже если им случалось против этого рабства восстать, в своей безнадежности они ненавидели все, что их окружало, не хотели ждать, мечтали о баррикадах и горячностью своей и вынужденным жестокостью отказом даже от мечты о парламентских идеалах, конечно, вышли, выбились из традиционно спокойного, чувствующего почву под ногами либерализма. В СССР боролись и гибли за правое дело только радикалы, потому что на Слово коммунисты отвечали пулей; поэтому многим антисоветчикам хотелось вооруженной борьбы. Каким-то образом факел твердого, но интеллигентного либерала сохранил для России Андрей Дмитриевич Сахаров. Он писал о западном парламентаризме, о его благах; он просил Запад перестать продавать СССР пшеницу; он стоял под дождем у закрытых дверей судов, требуя, чтобы его пустили в зал как председателя Комитета защиты прав человека; он дал пощечину гэбульнику, толкнувшему Елену Георгиевну, он держал голодовки протеста; он даже не погнушался участвовать в Съезде народных депутатов, видя в нем предпарламент. Может быть, он остался либералом, потому что его не бросили в тюрьму, не посмели; из тюрьмы выходили радикалами почти все, кроме нашего Ганди — Сергея Адамовича Ковалева. Может быть, благодаря А.Сахарову сегодня либералы говорят с властью хотя и гневно, но об импичментах и отставках, о гражданском неповиновении, Конституции, выборах и референдумах, а не об уличных боях, бомбах, терактах, эксах и прочих «прелестях» радикализма.

Либерал обязан быть максималистом, но экстремистом он быть не может по мироощущению. Его идеал— гражданское общество, а не гражданская война. В гражданских войнах либералы неизбежно становятся жертвами и с той, и с другой стороны. Великий правый консерватор запрещал либералам шутить над своей методикой подавления экстремистов и душил их печать; Пиночет бросал либералов-антикоммунистов, возражавших против пыток и казней и ликвидации гражданских свобод, в застенки; и многих из них постигла участь экстремистов, которых они пытались великодушно защитить от бессудных расправ. Франко делал то же самое; он не терпел возражений, рефлексии, интеллигенции с ее правдоискательством. Левые всех мастей и фасонов, от Ленина до Мао, просто ставили либералов к стенке. Кажется, одна только Белая Армия не запятнала себя их кровью. Волошина не расстреляли за укрывательство комиссара, а Елизавету Кузьмину-Караваеву не стали преследовать за осуждение эксцессов контрразведки.

Мы совсем уж было обрадовались рождению из пены приватизации и либерализации цен ДВР: вон они, либералы. Но в час испытаний эти вполне правые политики так убоялись Путина и потери места под солнцем номенклатуры (хотя Путин их в лагеря и застенки даже не угрожал отправить), что залезли под кровать, отказались от идеалов демократии, бросили чеченский народ висеть на штыках федералов. Где вы, гг. Кириенко, Чубайс, Улюкаев. Мурашов? Страна могла бы спросить у них словами Е.Евтушенко: «Ау, либералы! Так бойко выпендривались и так растерялись вы, судари. Какая сегодня погода в империи? Гражданские сумерки».

СПС — это была формула капитуляции либералов перед автократией. Поэтому золотой запас ДВР ушел в «Либеральную Россию». Ибо либерализм — соль земли, а если соль утратит свою силу, то что сделает землю соленою? «Либеральная Россия» создана для того, чтобы повторять при свете дня то, что другие говорят только во мраке ночи, и чтобы то, что она услышала произнесенным на ухо, проповедовать на